Колумнисты

«После первой не закусываю»

Читатели моей «хмельной» колонки» на kp.ruуже знают точную дату, когда русского мужика заставили пить не закусывая — это 1533 год, когда Иван IV (Грозный) построил на Балчуге, напротив Кремля, первый «царев кабак». Первый шаг к так называемому «русскому пьянству». Простым людям запретили варить пиво и брагу. Продажа алкоголя сделалась статьей государственного дохода. Из Москвы пошли предписания — повсюду заводить «царевы кабаки». Возникают чудовищные питейные дома, где можно только пить, а есть — нельзя. (Вот откуда наша «богатырская» манера пить, не закусывая!). Если в древнеславянской корчме, как и в татарском кабаке, или в немецком постоялом дворе, можно было есть и пить, то теперь велено только пить, причем касалось это только простого народа, то есть крестьянам и посадским — им одним запретили готовить домашнее питье. Богатые по-прежнему гнали для себя приличные напитки…

Прошли века... И был только раз, когда затея Ивана Грозного принесла реальную пользу. В знаменитой повести Михаила Шолохова «Судьба человека» умение пить, не закусывая, спасло жизнь русского летчика Андрея Соколова. С той поры этот «бренд» живет в веках! Гордая, знаковая фраза и у Шолохова, и в фильме Сергея Бондарчука, до сих пор объединяющая всех советских мужиков: «После первой — не закусываю».

Вот как выглядит этот эпизод у Шолохова.

«…Он (полупьяный Мюллер. — Н.К.) наливает полный стакан шнапса, кусочек хлеба взял, положил на него ломтик сала и все это подает мне и говорит: «Перед смертью выпей, русс Иван, за победу немецкого оружия».

Я было из его рук и стакан взял, и закуску, но как только услыхал эти слова, — меня будто огнем обожгло! Думаю про себя: «Чтобы я, русский солдат, да стал пить за победу немецкого оружия?! А кое-чего ты не хочешь, герр комендант? Один черт мне умирать, так провались ты пропадом со своей водкой!»

Поставил я стакан на стол, закуску положил и говорю: «Благодарствую за угощение, но я непьющий». Он улыбается: «Не хочешь пить за нашу победу? В таком случае выпей за свою погибель». А что мне было терять? «За свою погибель и избавление от мук я выпью», — говорю ему. С тем взял стакан и в два глотка вылил его в себя, а закуску не тронул, вежливенько вытер губы ладонью и говорю: «Благодарствую за угощение. Я готов, герр комендант, пойдемте, распишете меня».

Но он смотрит внимательно так и говорит: «Ты хоть закуси перед смертью». Я ему на это отвечаю: «Я после первого стакана не закусываю». Наливает он второй, подает мне. Выпил я и второй и опять же закуску не трогаю, на отвагу бью, думаю: «Хоть напьюсь перед тем, как во двор идти, с жизнью расставаться». Высоко поднял комендант свои белые брови, спрашивает: «Что же не закусываешь, русс Иван? Не стесняйся!» А я ему свое: «Извините, герр комендант, я и после второго стакана не привык закусывать». Надул он щеки, фыркнул, а потом как захохочет и сквозь смех что-то быстро говорит по-немецки: видно, переводит мои слова друзьям. Те тоже рассмеялись, стульями задвигали, поворачиваются ко мне мордами и уже, замечаю, как-то иначе на меня поглядывают, вроде помягче.

Афиша фильма  Сергея Бондарчука  «Судьба человека»

Афиша фильма Сергея Бондарчука «Судьба человека»

Наливает мне комендант третий стакан, а у самого руки трясутся от смеха. Этот стакан я выпил врастяжку, откусил маленький кусочек хлеба, остаток положил на стол. Захотелось мне им, проклятым, показать, что хотя я и с голоду пропадаю, но давиться ихней подачкой не собираюсь, что у меня есть свое, русское достоинство и гордость и что в скотину они меня не превратили, как ни старались.

После этого комендант стал серьезный с виду, поправил у себя на груди два железных креста, вышел из-за стола безоружный и говорит: «Вот что, Соколов, ты — настоящий русский солдат. Ты храбрый солдат. Я — тоже солдат и уважаю достойных противников. Стрелять я тебя не буду. К тому же сегодня наши доблестные войска вышли к Волге и целиком овладели Сталинградом. Это для нас большая радость, а потому я великодушно дарю тебе жизнь. Ступай в свой блок, а это тебе за смелость», — и подает мне со стола небольшую буханку хлеба и кусок сала.

Прижал я хлеб к себе изо всей силы, сало в левой руке держу и до того растерялся от такого неожиданного поворота, что и спасибо не сказал, сделал налево кругом, иду к выходу, а сам думаю: «Засветит он мне сейчас промеж лопаток, и не донесу ребятам этих харчей». Нет, обошлось. И на этот раз смерть мимо меня прошла, только холодком от нее потянуло…

Вышел я из комендантской на твердых ногах, а во дворе меня развезло. Ввалился в барак и упал на цементованный пол без памяти. Разбудили меня наши еще в потемках: «Рассказывай!» Ну, я припомнил, что было в комендантской, рассказал им. «Как будем харчи делить?» — спрашивает мой сосед по нарам, а у самого голос дрожит. «Всем поровну», — говорю ему. Дождались рассвета. Хлеб и сало резали суровой ниткой. Досталось каждому хлеба по кусочку со спичечную коробку, каждую крошку брали на учет, ну, а сала, сам понимаешь, — только губы помазать. Однако поделили без обиды».

…Прошло еще немало лет, и судьба свела меня… с самим Андреем Соколовым! Москва. Наши дни. Кирпичный – «цекашный» дом на задворках Театра Советской армии. На всякий случай бутылка в кармане. Закуски, естественно, ни крошки. Меня встречает здоровенный красивый мужик в генеральской форме. (Я потом «после третьей» позволил себе сфотографироваться в этом кителе — см. фото.)

Генерал-полковник Г. Дольников и…ведущий «хмельной» колонки Н. Кривомазов в генеральском кителе  Дольникова – единственное свидетельство той встречи в 90-е годы прошлого тысячелетия.

Генерал-полковник Г. Дольников и…ведущий «хмельной» колонки Н. Кривомазов в генеральском кителе Дольникова – единственное свидетельство той встречи в 90-е годы прошлого тысячелетия.

— Григорий Устинович! Скажи, почему так долго молчал о своем сходстве с героем знаменитой повести?

Дольников наливает по первой, отвечает, как о давно решенном: «Много было нас, Соколовых, испытавших горечь и позор плена, перенесших нечеловеческие пытки врага, а потом и наших… проверяющих твой плен… Я, двадцатилетний лейтенант, сбил три «мессера», пошел на таран. А большего не смог. Меня сбили 30 сентября 1943 года. А бежал из плена только весной 1944-го. Только 20 апреля мне удалось добраться до родного полка. Где я был все это время? Сюжет для Шолохова сочинял?».

— И все-таки, откуда писатель узнал эту историю?

— В 50-е годы после какой-то торжественной встречи я, каюсь, проболтался в узком кругу своих. Среди них был, я потом узнал, помощник Шолохова.

Вот как это было на самом деле. 20-летнего лейтенанта Дольникова привели на допрос. Немцы были в восторге от сбитого «трофея». Налили и Дольникову.

— Карош рус большевик! Карош!

— За победа много пить надо, много!

— Пей! Пей! Русски свиния...

Ну, тут Григорий и выдал им свою коронную фразу!

«Не ожидая подобного, гестаповцы на мгновение притихли, а потом жирными руками тыча мне в лицо, наперебой закричали: «За победа умирайт много, мы любим патриот!».

Теперь уже самый старший по званию гестаповец подал мне полный стакан, и я с

превеликим трудом выпил его. Тут мне стало по-настоящему худо, но на стол я не смотрю

— там много вкусной еды. Гестаповец сует помидор и малосольный, с приятным запахом

огурец:

— На, Иван. Перед смертью кушайт!

Пришлось выдержать и это испытание.

— Мы и перед смертью не закусываем, — не очень громко, уже хмелея, произнес я.

Вдруг в комнату вошла старушка. Я ее хорошо запомнил: худенькая, с выбившимися из-под старенького, завязанного под подбородком черного платка седыми волосами. Она

держала в руках блюдце, на котором лежало несколько огурцов и помидоров. Женщина

направилась в мою сторону, приговаривая:

— Ироды! Издеватели! Найдется же на вас Всевышний! Накажет… А ты, сынок, закуси,

закуси, бедненький. Оно если что — и умереть будет легче, закуси…

Скорее слышу, чем вижу, глухой удар начищенным тяжелым сапогом в грудь старушки. Со звоном разбилось блюдце, помидоры и огурцы покатились по полу… За окнами раздались вопли, крики — и автоматная очередь прямо туда, в толпу…

— Гады! — кинулся я на ближайшего гестаповца, но от удара сапога потерял сознание». (Из неопубликованных мемуаров Дольникова.)

После повести Шолохова в двух номерах газеты «Правда» (в новогодних номерах за 31 декабря 1956 и 2 января 1957) друзья-однополчане обычно шутили, когда приходилось поднимать тост: «Этому закусь не давать! Проверим до трех стаканов».

По сути, Григорий Устинович молчал об этой истории всю жизнь. Летал в Африке, стал генералом, народным депутатом. С Шолоховым так и не познакомился. Всегда и всем говорил, что Андрей Соколов – скорее всего, образ собирательный. Что же касается сомнений в правдивости главного, то в тот вечер мы с Дольниковым, не закусывая, в общем-то, не опьянели…

— А ведь Соколов пил под дулом автомата, — напомнил генерал.— Отрезвеешь тут!